раз; но эти движения, словно у лезвий ножниц, не избавляли его от дискомфорта. Возвращенцы, окружавшие их, отступили к внешним стенам павильона, однако они продолжали наблюдать.

– Ты хочешь сказать, что он подавляет функции его колонии, которые продлевают жизнь? Что он сейчас превратится в прах какого-то плебея, который умер пятьсот лет назад?

– Нет, – ответил Самаэль. – Я хочу сказать, что вирус позволяет Тристену пожелать себе смерти.

Последовала пауза, в течение которой они встревоженно переглянулись. Самаэль вынул руки и вытер их о свои бесплотные брюки.

– Она не лгала.

– Да, – сказал Мэллори. – Это мы уяснили. И что теперь?

– Идите без меня, – сказал Гэвин. – Вы вдвоем. Я останусь здесь, с Первым помощником. Вы продолжайте выслеживать Арианрод, а когда Тристен выздоровеет, мы вас догоним.

– Если он выздоровеет, – мягко возразил Мэллори. – Нет, это слишком рискованно. Птичка, я не могу сражаться с Арианрод. И Самаэль в его текущем состоянии точно не может.

Некромант бросил взгляд на ангела, словно извиняясь; в ответ ангел лишь развел руки и пожал плечами, принимая извинения.

– Это просто правда. Ты нужен нам, Гэвин. И нам нужен принц Тристен.

– Так что мы будем делать?

Мэллори нежно погладил василиска по крылу, а затем почесал его под хохолком. Наслаждаясь лаской, Гэвин поднял перья, чтобы Мэллори было легче дотянуться.

– Будем ждать, – сказал некромант.

♦ ♦ ♦

«Каждый вдох Тристена, – говорил себе Гэвин, – это еще один вдох, за который можно не беспокоиться. Еще на один вдох ближе к выживанию. Еще на один вдох ближе к тому, чтобы продолжить поход».

Еще на один вдох дальше от Арианрод.

♦ ♦ ♦

Десятки клыков кобр пробили броню, проткнули кожу, пронзили плоть и впрыснули яд в кровь Тристена. Когда яд атаковал центральную нервную систему Тристена, содержавшиеся в яде колонии напали на его симбионта.

И вызвали воспоминание о запахе цветов лимона.

Цветы лимона и прикосновение холодного ветра к его шее. Запах – сахарный, густой, совсем не похожий на аромат лимонов, – до сих пор заставлял его желудок сжиматься, не от тошноты, но от ярких воспоминаний о голоде.

Времена тогда были суровые. И сейчас тоже будут не легче.

Тристен знал – той частью мозга, которая знала такие вещи, – что он упал на ковры в павильоне и его окружило кольцо шипящих кобр. Но он чувствовал лишь ледяной ветер, запах лимонного дерева, голод, эмоциональное давление, которое оказывала на него Эфре, находившаяся слева от него, и Спэрроу – слева от нее, – и напряжение отряда, собирающегося идти в бой на заре революции. Он не проживал это заново. Его не удивляло происхождение, но пока он узнавал, где он и что он помнит, в нем возникало ощущение неизбежности.

Ужас был в том, что Тристен знал все заранее.

Эфре была такой золотой – с темно-желтой гривой, как у льва, и с темно-желтыми, как у орла, глазами. Ее броня тоже была золотой, но это было золото не металла, а пшеницы, и такой же была бы ее кожа, если бы клеймо возвышенных не окрасило ее в присыпанный пыльцой оттенок голубого. Меч у нее на поясе сверкал от долгого использования и тщательного ухода, и Тристену хотелось наклониться и поцеловать ее в лоб, чтобы исчезла суровая морщина между ее бровями. Но генерала, когда он стоит перед войсками, целовать нельзя.

Она была старшей дочерью Аласдера Конна, принцессой «Лестницы Иакова». Она была яростной и прекрасной, и он никогда не узнает, почему она выбрала именно его.

Слишком много воспоминаний. Память никогда не была другом Тристена, особенно в то время, когда его правнучка обманом посадила его в темницу, из которой Персеваль и Риан (тоже его правнучка, хотя тогда он этого не знал) так недавно его освободили.

Тристен выжил, отказываясь накапливать опыт. Те дни он вспоминал с помощью своего симбионта, машинной памяти, где все, что произошло, было холодным, отдаленным и тщательно вычищенным.

Гэвин был прав. Знания – не идентичность.

То, что нельзя вылечить, нужно перетерпеть, а терпеть Тристен умел прекрасно. Но когда идеальная память вела его из Дома Власти в авангарде армии, он не был уверен, что сможет вынести это.

Они шли сплоченными рядами и стремительно – лифты и транспортные шахты в те дни еще работали, а в военное время материалов на транспорты не жалели. Поэтому они набивались, словно морпехи, в анкоры и ждали, когда распахнутся люки и начнется кровопролитие. Он, Спэрроу и Эфре оказались в разных транспортах – командиры не ездят вместе, – но они оставались на связи, и хотя он слышал не больше, чем должен – то есть короткие зашифрованные приказы, – некоторые из них были произнесены голосом Эфре или голосом Спэрроу.

Время споров давно прошло, закончилось еще прошлой ночью.

– Я пойду, – сказала Спэрроу. – Таков приказ Командора. Если мы не защитим мир от развала, никто этого не сделает.

Тристен посмотрел в глаза Эфре через плечо Спэрроу и нахмурился. Но Эфре покачала головой, словно соглашаясь, хотя на самом деле она была против.

– Я сражаюсь не за Аласдера, – продолжала Спэрроу. – Я сражаюсь, потому что, кроме этого, есть только один вариант – ничего не делать, а так мы наше уничтожение не остановим.

– А если возвращенцы правы? – спросила Эфре. – А если твой генерал не согласится с твоим Командором, что тогда?

Тристен покачал головой.

– Даже если они правы, у нас нет средств, чтобы воплотить в жизнь их план. А убеждать их нет времени. – Он коснулся рукояти своего антимеча, надеясь, что смысл его слов ясен. – Война, – сказал он жене, – дело несложное.

Эфре нахмурилась, задумавшись, а затем кивнула.

– Ладно, – сказала она. – Ненавижу осложнения. Будем драться.

Поэтому Тристен отправился в поход вместе со всеми и проиграл вместе со всеми. Они встретили армию возвращенцев на берегу Реки и отбросили ее так же легко, как он и предполагал. Всего через несколько часов он смотрел на плечи Эфре, когда она пошла принимать капитуляцию их командиров. И еще он увидел, как они, нарушив перемирие, убили ее: один из возвращенцев активировал оружие самоубийства, которое взорвало его, Эфре и еще двух ни в чем не повинных людей.

Должно быть, они думали, что могут воевать с ним, что после смерти генерала солдаты Власти лишатся мужества и навыков.

Тристен и Спэрроу позаботились о том, чтобы возвращенцы осознали свою ошибку. Когда он вернулся в Дом Власти, рядом с ним была Спэрроу, а на поясе у нее все еще висел меч «Веселье»,